Зачем и кому выделяют деньги грантодающие фонды, в чём их сходство с венчурными инвесторами и насколько частные благотворители свободнее государства в своих решениях — в интервью с генеральным директором Благотворительного фонда Владимира Потанина Оксаной Орачевой.  
— Где грань между тем, что должны делать благотворительные организации, и функциями государства? 

— Не могу согласиться с такой постановкой вопроса, которая предполагает долженствование по отношению к благотворительным организациям. Все-таки миссия, которую преследуют эти организации, — добрая воля их создателей, сотрудников, волонтёров. Они добровольно принимают на себя ответственность за решение определённых проблем, так как им небезразлично, что происходит. В теории, благотворительных НКО может не быть вовсе, так как все социальные задачи можно оставить государству. 

— Если дворники не убирают улицы, но получают зарплату, а мы на субботниках работаем за них — это неправильно. 

— Благотворительные организации ни в коей мере не должны заменять собой государство. В мире существует два типа взаимоотношений благотворителей и государства, и это определяется историей страны и её культурой.​

Взять, к примеру, США: благотворители и государство практически не взаимодействуют друг с другом и находятся как бы по разные стороны баррикад. Американские благотворительные организации делают многое из того, что у нас исторически является функцией государства.  

Второй тип взаимоотношений складывается там, где социальное государство сотрудничает с влиятельными благотворительными организациями, но у каждой стороны — своя роль. Задача такого государства — обеспечить в задекларированном объёме социальные гарантии своим гражданам. Что могут сделать благотворительные и некоммерческие организации? Предложить человеческий, индивидуальный подход. Государство — это большая машина, а в сфере помощи часто требуется человеческое участие, глубокое погружение в проблему, нестандартные решения. Здесь более эффективны небольшие организации. Как вы видите, это не замена государства, а именно взаимодействие, партнёрство. Например, государство выдает лекарство, а НКО оказывает каждому пациенту и их семьям психологическую поддержку, помогает вернуться к активной жизни. Задачи разные, но сфера одна. 

Некоммерческие и благотворительные организации могут позволить себе рискованные решения, а государство не может так экспериментировать. Мы сами, как налогоплательщики, вряд ли захотим экспериментов с нашими налогами. 

Давайте посмотрим, как работает фонд «Старость в радость», который вырос из волонтёрской инициативы, стремящейся улучшить жизнь пожилых людей в России. Сегодня этот фонд сотрудничает со многими домами престарелых по всей стране и помогает открывать патронажные службы для организации помощи на дому, внедряет систему долговременного ухода. То есть фонд объединяет усилия общества и ресурсы государства для качественного изменения условий жизни старшего поколения и инвалидов. Цель, которую преследует «Старость в радость» — выстроить систему помощи, доступной каждому. Для этого команда организации накапливает собственную экспертизу, привлекает дополнительные ресурсы (бизнеса, волонтёров, других некоммерческих организаций и т. п.), ведёт диалог с разными государственными структурами. В работе фонда безусловно есть экспериментальная составляющая, которая постепенно переходит на сторону государства. Эти два вектора не заменяют друг друга, а дополняют.

Благотворительный фонд Владимира Потанина 

Создан в 1999 году предпринимателем Владимиром Потаниным для реализации социально значимых долгосрочных проектов в области образования и культуры в России. Бюджет фонда формируется из личных средств Потанина. 

Основная задача фонда — содействие развитию благотворительности в России, поддержка одарённых людей. 

Ключевые направления деятельности фонда — проведение долгосрочных стипендиальных и грантовых программ, адресованных талантливым студентам и перспективным преподавателям ведущих государственных вузов России, а также проекты в сфере культуры, направленные, в первую очередь, на создание условий для реализации потенциала сотрудников российских музеев, развитие их проектной активности, изучение и открытие широкой публике неизвестных и малоизвестных коллекций. 

Большинство программ Благотворительного фонда Владимира Потанина являются конкурсными 

— На что вы опираетесь, когда формулируете для себя — мы молодцы, мы чего-то добились? 

— Если ты спасаешь жизнь конкретного человека, то все определённо: человек жив — есть успех. А у таких грантодающих фондов, как наш, ситуация сложнее, поскольку мы не сами что-то делаем, а поддерживаем деятельность других — даём гранты на проекты, которые реализуем не мы. Здесь, как в образовании, эффект отложенный. 

Что мы можем выразить в количественных показателях? Число поддержанных нами проектов? Но на основе этой информации сложно составить мнение об эффективности работы фонда. Ведь «выстрелят» ли эти проекты — заранее неизвестно. Будут они удачными или неудачными, изменят ситуацию или не изменят — мы не знаем. В краткосрочной перспективе мы можем получить статистику, но не дать качественную оценку. 

Можно, и мы так обычно делаем, соизмерять свою миссию с конкретными программами и действиями. Например, мы заинтересованы в том, чтобы сделать музеи более открытыми, вовлечь их в общественную жизнь. Поэтому мы собираем аналитику по охватам программы, количеству участников из разных регионов.  

Или если мы ставим целью сформировать сообщество профессионалов, работающих в сфере целевых капиталов, то нас интересует, откуда люди приходят к нам на обучение и где оказываются после него. Это дополнительные, косвенные индикаторы, показывающие, достигли мы цели программы или нет. Но повлияло ли это на соответствующую сферу, мы узнаем потом. 

— Или не узнаем вообще… 

— Совершенно верно. Особенность грантодающих фондов, которую довольно трудно признавать, состоит в том, что о них мало знают. Общественное внимание привлекают благополучатели, именно они реализуют проекты и меняют ситуацию. А мы только предоставляем им ресурсы — к слову, не только финансовые. Иногда людям бывает важнее победа в конкурсе, чем деньги. 

— И что в таком случае эта победа им приносит? 

— Знак качества, и в данном случае мы говорим о репутации. Наверное, если людям важнее победить, а не получить деньги, то можно предположить, что мы достигаем своих целей. 

Участники нашей Школы фонда, ежегодного мероприятия для студентов и преподавателей, победителей конкурсов Стипендиальной программы, делают много проектов с нулевым бюджетом. На вопрос «зачем вы участвуете в конкурсе?» они отвечают: «Хотим получить обратную связь на свой проект, убедиться, что делаем хорошее дело правильно, получить признание». Это можно считать одним из признаков того, что мы достигаем результата, и людям важно войти в определённое сообщество, получить дополнительные навыки, которые мы можем предложить через наши инструменты. Деньги важны, но они не первостепенны. 

— К вам сами приходят за помощью (не важно — денежной или не денежной) или вы кого-то ищете? 

— Бывает по-разному. Большая часть поддержки фонда распределяется по результатам открытых конкурсов. Это означает, что участники приходят сами, мы задаём рамку. Участники конкурсов знают, что будет происходить с проектом от подачи заявки до закрытия гранта.  

У нас также бывают закрытые конкурсы или конкурсы по приглашению, когда мы выбираем тех или иных кандидатов и предлагаем им участвовать в конкурсе, причём делаем это по-разному. Например, в рамках одной из номинаций антикризисного конкурса «Школа филантропии» мы сначала опрашивали экспертов некоммерческого сектора — кто, по их мнению, достоин поддержки? Обработав этот список, мы определили круг потенциальных участников, которым предложили подать заявку, и затем выбирали из них сильнейших. 

Есть конкурсы по приглашению, где мы вместе с будущим грантополучателем разрабатываем проект по темам, которые не укладываются в стандартные конкурсные рамки — что-то инновационное, сложное, требующее формата совместного проекта. У нас есть такой проект с фестивалем «Золотая маска»: мы объединили музейные и театральные практики в проекте «Theatrum».  

В конкурсах по приглашению финансируются, в первую очередь, экспериментальные проекты, когда мы вместе с грантополучателем рискуем, или грантовые проекты, направленные на понимание, на изучение среды. Кстати, «Theatrum» продолжается и развивается. И сейчас проект вырос в отдельную номинацию открытого конкурса «Музей 4.0». У нас есть несколько проектов с Высшей школой экономики. Их направленность — поддержка и развитие третьей миссии университета. В обучение входит проектная история в связке с некоммерческим сектором (разными способами на разных факультетах). Заложить это в открытый конкурс не удастся, поскольку мы ещё не знаем, что именно закладывать. Может ли из этого вырасти открытый конкурс? Вполне.  

Сочетание разных конкурсных подходов — это не хорошо и не плохо. Каждая организация выбирает для себя, по какому пути идти. Главное, чтобы всем участникам процесса были понятны правила, а все остальное — это всего лишь инструменты. 

— Размер бюджета вашего фонда увеличивается с ростом задач или служит ограничителем? 

— За период с 2015 года бюджет фонда вырос на 385%. Это было сделано для того, чтобы увеличить масштаб поддержки. Но рост был постепенным и сопровождался развитием самого фонда. Все организации проходят определённые ступени развития. Мы не «осваиваем» деньги. Наша задача — работать на миссию организации: реализовывать те или иные программы, предлагать и реализовывать решения, которые будут эффективны с точки зрения вложения средств. По большому счету это социальные инвестиции. Когда вы инвестируете, то не вкладываете большие суммы сразу, а определённым образом наращиваете процесс. В фонде похожий процесс. Масштабировать деятельность может только профессиональная организация. Мы видим, как за это время выросли расходы фонда и сам фонд. В прошлом году наш учредитель Владимир Олегович Потанин выделил дополнительно миллиард рублей для поддержки некоммерческих организаций, работающих с социально уязвимыми группами, наиболее пострадавшими от пандемии. Эта инициатива реализовывалась фондом — мы доказали, что можем расходовать больше средств, не снижая эффективности.

Фонд должен работать вдолгую, участвовать в развитии сферы. Наша цель состоит не в том, чтобы быстро распределить большое количество средств. Мы не раздаём просто так, иначе это будут «вертолётные деньги». Раздавать нужно со смыслом. 

— То есть только на эффективные программы? 

— Дело не только в узком понимании эффективности. Программы должны адаптироваться к текущему моменту. Их нельзя утвердить один раз на всю оставшуюся жизнь. Необходимо постоянно «делать тюнинг», открывать новые. Некоторые программы нужно закрывать, поскольку проблема ушла или изменилась, а значит, должен измениться и инструмент. Это очень гибкая история. Если фонд моментально тратит большие финансовые средства, это похоже на лотерею. А что чаще всего происходит с тем, кто выигрывает в лотерею? Он бездумно транжирит деньги и остается ни с чем. Мы же хотим, чтобы благотворительность развивалась, а не бесславно закончилась. 

— Есть ли у вас система контроля за использованием средств благополучателями? 

— Мне не нравится выражение «контроль за…», поскольку все взрослые люди, и каждый заходит в эту систему со своей ролью. Мы отбираем сильные заявки, авторы которых, как и мы, берут на себя ответственность за результат. Мы финансируем именно его. А контролировать нужно людей, которые находятся в инфантильной позиции — ты не доверяешь, поскольку ребёнок ещё не знает, как потратить, и бездумно расходует средства. Мы строго оцениваем заявки благополучателей на входе, а затем даём им бо́льшую свободу в управлении грантом. Естественно, у нас, как у всех, есть мониторинг — мы наблюдаем, анализируем то, что происходит. Но когда людям дают возможность действовать самостоятельно, их ответственность только возрастает. 

— Бывает, что ваш фонд не устраивает то, каким образом и на что благополучатели потратили ваши деньги? 

— Результат не может нас не устроить, поскольку его определяет участник, а мы только финансируем. Как работает грантодающая организация? Подавая заявку, вы заявили цель, задачи, ожидаемые результаты. Так происходит и в нашем фонде. Эксперты согласились с тем, что проект имеет смысл. Вы отчитываетесь, показывая нам, как достигли результата. А то, что вы немного изменили статьи бюджета — это нормальная жизнь. Мы не хотим следить за каждым шагом, потому что «на земле» лучше видно, нужно вам потратить на кофе-брейк 100 или 150 рублей, а, может, вместо кофе лучше подать чай. 

Единственным исключением является нецелевое расходование средств, но это чрезвычайная ситуация, которая практически не возникает. А в остальном это риск, как в венчурном финансировании. Мы не знаем точно, каким будет результат проекта, и рискуем вместе с грантополучателем. 

— Главное — отчитаться, а остальное на его совести? 

— Весь проект изначально на его совести. Мы смотрим отчёт, естественно, можем задать вопросы, что-то уточнить. Это нормально. В каждом гранте у нас сейчас есть определённый процент административных расходов, за которые грантополучатели не отчитываются, поскольку мы понимаем, что у них есть затраты, которые напрямую с проектом не связаны, но без них не обойтись. 

— Если не секрет, каков этот процент? 

— У юридических лиц, в основном, — 10%. В антикризисных конкурсах [во время пандемии] было больше. Мы даём существенный процент средств на самостоятельное перераспределение. Это решение не надо согласовывать с фондом, достаточно указать в итоговом отчёте, как именно были перераспределены деньги. Эти условия заранее обговариваются с грантополучателями. 

— В вашем фонде нет эндаумента. Почему? 

— Действительно, в настоящий момент эндаумента нет, хотя фонд активно продвигает эту тему. Мы одни из пионеров в продвижении модели целевых капиталов, в программе «Эффективная филантропия» у нас есть целое направление, связанное с развитием эндаументов. До 2020 года вопрос о том, могут ли благотворительные организации создавать внутри свои эндаументы, неоднозначно трактовался с точки зрения законодательства. Соответствующее изменение приняли в прошлом году в пакете антикризисных мер. Ранее мы занимали более консервативную позицию, поскольку до прошлого года законодатель однозначно не отвечал на этот вопрос. А сейчас мы для себя ничего не исключаем. 

— Вы возглавляете один из крупнейших в России благотворительных фондов. Как его правильнее охарактеризовать — как личный или как корпоративный?  

— Для начала предлагаю определить основное отличие от фандрайзинговых фондов: частные и корпоративные фонды могут не заниматься публичным сбором средств. Но при этом законодательное регулирование у нас общее, мы руководствуемся двумя основными законами — о благотворительности и об НКО. Они для всех одинаковы. 

Теперь о разнице между корпоративными и личными фондами. У нас эти два понятия часто смешиваются. Как правило, первое логическое объяснение: личный — значит, его учредил один человек. Вроде бы всё верно и можно судить по этому признаку — кто является учредителем фонда. Но ряд благотворительных фондов, которые учредили яркие, известные люди, собирают массовые пожертвования. С точки зрения законодательства учредитель может вовсе не участвовать в жизни фонда и необязательно должен его финансировать. Формально всё устроено так. Можно ли считать такие фонды личными? Скорее нет.
Следующее объяснение, которое обычно предлагают — источники финансирования: кто финансирует фонд. В зависимости от этого можно определить, является он личным, корпоративным или фандрайзинговым. Мы используем слово «фандрайзинговый», но на самом деле все фандрайзинговые фонды общественные, поскольку финансируются из разнообразных источников, то есть обществом. Я упрощаю, конечно. Личные фонды должны финансироваться из личных средств, но получать эти средства можно из разных источников. 

Наверное, самый важный вопрос — кто и как принимает решения при реализации благотворительных программ, определяет развитие организации. Если фонд учрежден физическим лицом, например, руководителем корпорации, по этому признаку он частный, финансируется физическим лицом — тоже по этому признаку частный. А если при этом фонд принимает решения в интересах корпорации? Например, он реализует программы, связанные исключительно с деятельностью корпорации, будь то территории присутствия, необходимые корпорации направления, подготовка кадров для корпорации. Можно ли считать такой фонд классическим частным фондом? 

​Понятно, что сейчас уже практически не бывает фондов, которые можно уверенно отнести к определённому типу — частный, корпоративный, фандрайзинговый. Многие фонды (их часто относят к частным) построены по следующему принципу: якорный донор финансирует, например, административные расходы, а средства на программы фонд собирает посредством фандрайзинга. Это не классический частный фонд. Если учредитель финансирует его деятельность частично и не участвует в управлении, такой фонд не является частным. Просто получается, что один донор финансирует большую часть затрат. Грань тонкая, она не вполне определяется формальными критериями. Вопрос — нужно ли это формально определять?

Оксана Орачева 

Работает в Фонде с 2010 года, с 2014 — занимает должность генерального директора. С 2000 по 2010 год была директором Международной программы стипендий Фонда Форда в московском представительстве Института международного образования, в 2015 и 2016 годах — председателем совета Форума доноров. С 2021 года входит в состав Совета при Правительстве Российской Федерации по вопросам попечительства в социальной сфере.  

В некоммерческом секторе работает более 20 лет. Автор более 50 научных публикаций по проблемам федерализма, взаимоотношения центра и регионов, достойного правления. Получила степень магистра социальных наук (политология) Бирмингемского университета (Великобритания), защитила кандидатскую диссертацию по истории в Пермском государственном университете, проводила исследования в качестве приглашённого профессора в Йельском университете (США). 

— Пересекаетесь ли вы в своей деятельности с проектами в рамках корпоративной социальной ответственности «Норникеля» или других компаний Владимира Потанина? 

— В нашей деятельности мы не ограничены регионами присутствия [«Норникеля»], но у нас есть участники и из регионов присутствия «Норникеля». Они участвуют в конкурсах и проектах фонда исключительно на общих основания. Например, в музейных конкурсах есть победители из Норильска. Там очень сильное сообщество проектировщиков в сфере культуры. Почему бы им не участвовать в наших конкурсах? 

— Есть ли очевидная специфика организации процесса в сфере благотворительности, которая отличает её от бизнеса? 

— Отсутствие прибыли брать не будем? 

— Не будем. 

— Если вас интересуют отличия в организации процесса, то это миссия и ценности. 

— Если говорить не очень серьёзно, то в одном случае цель — извлечение прибыли, а во втором — скорейшее прекращение деятельности организации. 

— Цель любой бизнес-организации — извлечение прибыли, хотим мы этого или нет. Хотя что касается публичных компаний, сегодня ситуация меняется. По-моему, два года назад было опубликовано письмо американских компаний об изменениях в этой сфере. Меняется подход к тому, перед кем компания несёт ответственность. Благотворительная организация отвечает перед обществом. Компании теперь тоже должны отвечать перед обществом, потому что у них существенно изменилась структура собственности. 

В крупном бизнесе осталось мало сугубо частных компаний. Мы не берём малый бизнес, где работают собственник и ещё несколько человек. Публичное акционерное общество, где большое количество акционеров, в какой-то степени стало напоминать государство с его подходами к формированию бюджета — перераспределение налогов и отчёт перед налогоплательщиками. Если у вас много акционеров, вы несете перед ними ответственность. Они, в свою очередь, являются срезом общества. 

В этом смысле у бизнеса происходит изменение парадигмы, но извлечение прибыли по-прежнему остаётся целью компаний — иную ситуацию сложно представить. Ключевое отличие благотворительных или некоммерческих организаций — это миссия и ценности, без которых они не могут существовать. 

— Что касается мотивации сотрудников — здесь есть существенные отличия от обычного бизнеса? 

— Существует распространённый стереотип о том, что в некоммерческих организациях работают одни альтруисты, которым не нужно ни пить, ни есть, они хотят только спасать других.  

Инициативные группы всегда будут волонтёрскими. А вот профессиональные организации уже не могут работать по такому же принципу. Это нормальная история — хотим мы этого или нет. 

— Сколько у вас сотрудников? 

— Сейчас порядка сорока. Это много. 

— Женщин и мужчин примерно поровну? 

— Нет, в основном, женщины. Такова стадия развития нашего сектора. Как только профессионализация сектора достигает определённого уровня, в него активнее приходят мужчины. Сейчас как раз мы наблюдаем такую трансформацию некоммерческого сектора. 

Кстати, если посмотреть на зарубежные профильные конференции, то можно увидеть много мужчин в галстуках. Потому что там сфера благотворительности — это настоящая индустрия с большими объёмами средств. 

Источник: www.raex-rr.com

Похожие новости